Димитрий Дайбов (ager) wrote,
Димитрий Дайбов
ager

Евразийские приключения. Хозяин берега.

Тишина плескалась в ушах. Но собственно пора было возвращаться на берег.  Напоследок решил срезать камышей.

Где-то в километре, а может и больше, от нашего берега было то, что с первого взгляда принимали за берег противоположный. На самом деле это был остров, почти полностью затопленный. На обращенной к нам его стороне, прямо в воде стояла толпа деревьевныло то, что с первого взгляда принимали за берег противоположный.ак здесь среди распростертого неба в который хоч. Густой камыш теснил эту группу по флангам. В камыш я и погнал свой ветер.  Тут-то и попал…

Ветер удрал, камыш оказался коварным и цепким. Весло куда-то пропало. С полчаса лениво повозился, потом закутался в одеяло и заснул, решив отложить основные усилия к освобождению до появления бодрости. Впрочем, спать долго  не смог. Странные звуки вдруг  испортили речной шум. То казалось, что стадо коров гонят на убой, то вдруг возникали мысли про ад, дескать вот так и должны кричать грешники. Вобщем, ужасные звуки.  От них делалось неуютно и мало–помалу от меня сбежала спокойная уверенность, что проблем нет.  Солнце уже начало припекать, кровь разгулялась по моему тельцу, добавив панического драйва в желание слинять от упомянутых адских звуков…(Уже когда–то потом выяснился источник этих звуков. Издавала их речная пескочерпалка, вроде.)

Оказалось, сделать это не так просто.  Сначала пытался вытянуть катамаран на чистую воду, цепляясь за камыши. Потом, раздевшись по пояс и закатав штаны, пытался подгребать с баллона руками. В конце-концов разделся полностью, спрыгнул в воду и стал изображать буксир. Все это перемежалось то отчаянно-безнадежным ступором, то вопияниями к небу, то яростной активностью.  Сколько это все продолжалось, не знаю. Знаю только, что когда поймал ветер и пристал таки к родному берегу, там стоял беспокойный Мишка с обедом и намерениями плыть за мной.

Я вернулся в  поселение. Но уже скоро, (точной хронологии событий не помню, жизнь у нас происходила скоротечно) оказался вновь на берегу. В самый разгар подготовки финального педагогического проекта. Чувствовал себя предателем, но замены мне не нашлось. А потом я и вовсе попросил о себе не напоминать. Неделю я жил на берегу. Днем хозяйничал, держал костер жарким,  чай горячим. Не давал коровам и свинтусам*  унавоживать пляж. 

Что же это было за время? Наверное устроено было так специально, чтобы побыл в бессловесье и хотя бы попытался найти границы себя. Такое было необходимо, поскольку последние годы – сплошная дорога и мелькание лиц, меняющиеся условия окружения, калейдоскоп, в котором Москва – лишь одно из зеркальных стенок. Где я, кто я, зачем..? Чьи–то руки аккуратно поставили меня на этот берег, осязаемого, плотского, чтобы мысли мои перешли на шаг.

Берег в сумерках пустел. Торопливо обшаривал до темноты окрестности, разыскивая дрова, потом подвязывал палаточные растяжки к байдарке, вернувшейся на берег, ставил все ту же свечу.  Потом поднимался  наверх, в степь, на ее краешек, срезанный Доном. Сверчки, цикады и еще кто-то, имен чьих не знаю, выходили на вечернюю молитву. Тогда отчетливо чувствовал, что я, по крайней мере, есть. То что не один, в этом сомнений не было. И главное, это было мое место. Свой угол. Территория, которая хоть на время принадлежала мне. Только здесь, как хозяин, мог принимать гостей. Заходи, кто хочешь... Убирал огромный двор, мыл посуду, следил за порядком и чинностью: дети, если на байдарке, или на паруснике, то в спасжилетах, замерзших к костру и к чаю.  Я был властен даже над сложной версальской системой лягушачьих территорий, которую основали Мишкины дикари: близнецы Борис с Глебом и Петя. Стоило им учинить локальный конфликт по поводу похищения в чужих промысловых зонах лягушат, как я вмешивался в закипающую драку  розгой, или щелбанами, или просто грозными воплями.

Такой вот  был хозяин берега.  

И потекли дни. Или не потекли? Ну какое-то чередование длительностей определенно происходило. Правда измерялось, но не днями, не часами. Чин этого прибрежного бытия складывался из периодичности пробегавших мимо сухогрузов. Из появления коровьего стада. Из разных, короче, событий. По регулярности этих событий можно было считать периоды времени. Но содержание этих событий всякий раз менялось. Например, сухогрузы представлялись то стремительно несущимися на работу клерками, а то в перевалку прогуливающимися юнцами, которые косятся на тебя с ухмылкой, а за поворотом реки  начинают гоготать: «видел того!?, ну … на берегу…».

Дорога на пляж была притиснута двумя склонами. Между этих же склонов пробралась речная бухта. Обросла камышом и завела себе лягушек и цапель. Утром я видел, как одна За другой прилетают в заросли сначала белая цапля, потом серая. Или наоборот. Отметив для себя начало утра, я вздергивал взгляд к высотке прямо против меня, туда, где строилась часовня. Там уже кто-то копошился.  Тогда садился в байдарку и переправлялся через бухту, отделяющую часовенный склон от пляжного берега.  Вскарабкивался сначала по чабрецовым коврам между покореженных ветрами и пригнувших голову, словно опытные бойцы, дубов, потом шли черные пространства, где я неизменно останавливался и подолгу смотрел на промелованную землю усаженную черными кочками. Если не оглядываться вокруг, кажется, будто ничего нет, ни Дона, ни бесшабашно выгоревшей степи, ни часовни, словно белый парус на остатке невыгоревшей степи. Только выжженная трава. И покаяние.

На макушке, у часовни здоровался с работниками,  перекидывался парой слов про стройку, а потом  вслед за своими глазами падал в смешавшееся с рекой и землей небо, такой отсюда открывался вид…

Очнувшись, возвращался в свой скит.  Сказать, чтобы что-то необычное происходило, не могу. Из лагеря ветер подбрасывал детских воплей. Пацаны из Раменского, приехавшие с нами, приходили с Юлей (мама Коли, Миши и Лены  и тетя Вани и Васи, ребята из моей группы). Просились ночевать со мной на берегу. Мама-тетя не пустила,  ночью холодно.

Под днищем палатки завелись мыши. Ночью они носились по периметру тента или шебуршились где-то возле меня. Однажды на катамаран потребовалось одеяло, поскольку было ветрено и надо было укрыть кого-то из детей. Только я собрался одеяло встряхнуть, как увидел карабкающуюся по нему сонную мышь. Дети визжали от восторга. Другой раз, отыскивая что-то заглянул по днище палатки. Уже две мыши, потревоженные бесцеремонностью ответственного квартиросъемщика и восторженными воплями детей, старались поглубже  зарыться от солнечного света. В последнюю мою ночевку на берегу, одна из мышей попрощалась. Проснулся от сильной боли в пальце. Вскинулся и услышал только мышиный шорох. А на кончике среднего пальца на руке остались две зарубки от мышиного укуса. Но не до крови. Когда палатку разбирали, мышей под ней не оказалось, ровно как и в вещах. 

Потом я вернулся в поселение и понял, что изменился. До сих пор не могу понять в чем Внешне это выглядело как прокопченность дочерна. Обветрилась и подзадубела не только кожа, но и мысли…

 

* В тех краях свиньи не живут в загородке, ожидая бесславной смерти и не стиснуты границей скотного двора, а все-таки урывают толику степной свободы, управляемые местными пастушками, вооруженными средством контроля – рогатками. Лично для меня это прогуливающееся по берегу серые хрюкальники были экзотикой. Нечто подобное встречал только в Грузии. Там тощие как собаки свиньи носились по лесам. Их домашность обличали только немохнатые бока и хозяйские отметины краской, а может и зеленкой, бриллиантином то-бишь.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments